кие возможности откровением, где удивительным
образом облагораживаются причуды сегодняшней
жизни,
где в древних подсвечниках горят солнца, озаряя
сапфировый паркет, и крылатые серебряные фонари,
улыбаясь, выступают над Сеной; где зеленая
мембрана пространства и магазинчики улицы
Вивиен подсвечиваются одним и тем же хрустальным
излучением, исходящим из самого центра земли.
Кажется, будто некий глаз, наделенный абсолютной
свежестью восприятия, наблюдает из засады за
достижениями современной науки и бескорыстно
разглядывает их в свете апокалипсиса; ибо это
произведение, где о стены асбестовой клетки
бьется в экстазе раскаленное добела сердце,
апокалиптично по сути своей', ибо все самое
смелое из того, что будет обдумываться и
затеваться столетия спустя, уже нашло здесь свое
выражение, свою магическую формулу. У Лотреамона
даже не стиль, но само слово переживает
решительный кризис, в этой точке всё начинается
сначала. Отныне слова могут свободно
соприкасаться со словами, а вещи с вещами. Отныне
принцип непрерывного изменения овладевает
предметами и идеями, что приводит к их полному
освобождению, сулящему освобождение самого
человека. В данном отношении язык Лотреамона
оказывается одновременно и растворителем, и
единственной в своем роде зародышевой плазмой.
Такие выражения, как "безумие",
"доведение до абсурда", "адская машина",
при помощи которых многие пытались
охарактеризовать, а порой и попрекнуть
Лотреамона, свидетельствуют лишь о том, что рано
или поздно критикам приходится расписаться в
собственном бессилии. Причина в том, что
произведения Лотреа-мона являются средоточием
любых возможных смысловых взаимодействий и при
переводе в человеческую систему ценностей
иссушают чувства, словно тропический климат.
Леон-Пьер Кен в своем проницательном очерке
"Граф де Лотреамон и Бог" сумел выделить
самые главные особенности этих произведений, к
которым можно прикоснуться, лишь надев огненные
перчатки:
1) Поскольку "зло" для Лотреамона
(как, впрочем, и для Гегеля) служит формой, в
которой выступает движущая
сила исторического развития, необходимо
подтвердить его право на существование, что
проще всего сделать,
опираясь на запретные желания, присущие
первичной сексуальности, проявляющейся, в
частности, в нудизме.
2) Поэтическое вдохновение является
для Лотреамона результатом разрыва между
здравым смыслом и воображением. Подобный разрыв
приводит, как правило, к победе воображения и
возникает в процессе умышленного, доводящего до
головокружения, ускорения речевого потока
(Лотреамон сам говорит о "крайне быстром
развитии" своей фразы. Известно, что в основе
сюрреализма как раз и лежит систематическое
применение этого выразительного средства).
3) Мальдороровский бунт не превратился
бы в вечный Бунт с большой буквы, если бы
Лотреамон неизменно отдавал предпочтение
какой-нибудь одной форме мышления в ущерб всем
прочим; вот почему в "Стихотворениях" этот
бунт с необходимостью истощается в
диалектической игре, которую он ведет с самим
собой. Этим объясняется и тот факт, что, с точки
зрения морали, "Песни Мальдорора" весьма
заметно отличаются от "Стихотворений". Если
же задаться вопросом об их единстве и
психологическом тождестве, то мы обнаружим, что в
первую очередь оно основано на юморе: четыре
приема, к которым прибегает автор, а именно: отказ
от логического мышления и от мышления
нравственного, равно как и два прямо противо-
положных, предполагают по сути дела одно общее
основание: преодоление любых очевидностей,
хаотическое столкновение самых дерзких
сравнений, подрыв всякой помпезности,
выворачивание и переиначивание знаменитых
"мыслей" и максим и т. п.; все эти приемы,
используемые Лотреамоном, выявляются с помощью
анализа, однако они не столь интересны, как то
безошибочное представление о юморе, которое
вызывает у нас автор, - о юморе, приобретающем у
него наивысшую силу и физически, причем
безраздельно,